Представим, что дитя мало-помалу подросло и, вышед из-под надзора нянек, должно быть занято уже настоящим, прямым учением. Итак здесь особенно надлежит исследовать вопрос: полезнее ли дома и в семейственном кругу обучать Оратора, или посылать в училища и поручать попечению общественных наставников: знаю, что последнее средство, и законодатели благоустроенных государств, и знаменитые писатели одобряют.
Нельзя однако ж умолчать, что некоторые сей почти вообще принятый обычай отвергают. Они основывают свое мнение на двух причинах. 1-е, Что вне многолюдства товарищей одного возраста, к порокам весьма наклонного, можно легко предохранить нравы от разврата. О когда бы сим средством чаще предотвращать распутства! 2-е, Что учитель, каков бы он ни был, удобнее будет иметь более времени заняться одним учеником, нежели многими. Первая причина весьма важна: и ежели бы точно дознано было, что в училищах хотя большие успехи приобретаются, а нравы портятся, то предпочел бы я охотно благоповедение самому высокому витийству. По мнению моему, одно с другим связано и неразлучно: Оратором быть нельзя, не быв честным человеком: да если б это было возможно, то и тогда я не хотел бы видеть сего на самом деле.
Сказав нечто в опровержение неодобряющих общественные училища, предложим и наше собственное мнение. И во-первых, будущий Оратор, предназначаемый для многолюдных собраний, и который имеет жить, как пред лицом целой Республики, должен с самых юных лет привыкать не страшиться многолюдства, и преодолевать ту застенчивость, которая от уединенной и как бы затворнической жизни происходит. Надобно, чтоб дух непрестанно возбуждался и возвышался; вместо того он в уединении или слабеет и как бы во мраке остается, или напротив суетным самонадеянием надмевается: ибо тот, кто себя ни с кем не сравнивает, по необходимости слишком много о себе думает. А потом, когда надобно пред другими людьми оказать свои знания, приходит он в замешательство, и все новое затрудняет его, поелику учился в уединении тому, что делать должно в присутствии многих.
Я не говорю о детских дружественных связях, которые ненарушимо сохраняются до самой старости, как священные обязательства. Они, без сомнения, должны быть таковыми; ибо с учением вместе начинаются.
Да и в обыкновенном кругу как вести себя, где научится тот, кто устранился от общежития, которое не только людям, но даже бессловесным животным свойственно.
Прибавьте, что дома дитя может учиться только тому, чему одного его учат; а в училище узнает и то, чему других учат. Каждодневно будет слышать, почему иное одобряется, и как другое поправляется: и посрамленная леность, и похваленное прилежание в соучениках, обратится ему в пользу: похвалою возбудится соревнование; постыдится уступить равному, почтет за славу превзойти старшего. Все сие воспламеняет ревность к учению; честолюбие хотя порок, но часто бывает виною добродетелей. Я помню, сколь полезен был для нас обычай, какой наблюдали наши учители: они, разделя учеников на разряды, назначали очередь говорить речь, смотря по способностям каждого; и прежде всех говорил оказавший более успехов. О сем составлялись суждения: каждый старался превзойти других. Быть первым в разряде почиталось между нами великим отличием. Но это не навсегда определялось: при конце месяца, каждому вновь давалось право к состязанию. Таким образом и в отличившемся поддерживалась ревность, и в побежденных возбуждалась надежда загладить стыд, и получить верх в свою очередь. И сие, сколько припомнить могу, давало нам более охоты к учению, нежели увещания учителей, бдительность приставников и советы родителей.
Но как соревнование усугубляет успехи в старших, так в начинающих родится охота подражать более своим соученикам нежели наставнику, потому, что первое для них легче. Ибо как посметь от первых начал, простирать надежду до той степени красноречия, каковое предполагают дети в своем учителе? Почему и хватаются за ближайшее к себе, как виноградные лозы, к деревам привязанные, сперва вьются около ветвей, а потом восходят до вершины. Да и сам учитель, который старается более полезным быть, нежели блистать умом, не должен вдруг обременять умов незрелых и слабых, и оказывать всего своего знания, но соразмерять оные с понятием учащихся. Как небольшие узкогорлые сосуды мало примут в себя вдруг плеснутой жидкости, а мало-помалу или по каплям ниспадаемою наполняются: также надобно судить и об умах детей. Что превосходит их понятие, не войдет им в голову, еще мало к тому расположенную. Итак полезно иметь кого-нибудь, кому бы сперва подражать, потом его превзойти. Сими-то степенями надеяться можно со временем достигнуть больших успехов.
К сему прибавлю еще, что и самые учители не могут иметь той силы и живости в слове, пред одним учеником, какими возбуждаются при многолюдном собрании; ибо большая часть витийства состоит в душе. Надобно, чтоб душа поражалась, чтоб представляла изображения вещей и превращалась, так сказать, в свойство и виды тех предметов, о коих говорим. И душа чем благороднее и возвышеннее, тем сильнейших к возбуждению своему требует движителей; и по сему похвалою выше возносится, приобретает новое усилие и всегда к великому стремится. Мы чувствуем некое тайное отвращение изъявлять пред одним слушателем красноречие, многими трудами приобретаемое: даже стыдно бывает отступать тогда от обыкновенной речи. И в самом деле, представим себе человека, который бы пред одним учеником своим стал говорить со всеми ораторскими действованиями, голосом возвышенным, со внутренним и наружным движением страсти, со всем напряжением душевных и телесных сил: не покажется ли он похожим на неистовствующего? Конечно не было бы между людьми красноречия, если бы всяк из нас говорил только один на один.